Меню сайта
Поиск
Книжная полка.
Категории раздела
Коммунизм [1085]
Капитализм [164]
Война [478]
В мире науки [88]
Теория [873]
Политическая экономия [56]
Анти-фа [76]
История [602]
Атеизм [39]
Классовая борьба [411]
Империализм [211]
Культура [1257]
История гражданской войны в СССР [209]
ИСТОРИЯ ВСЕСОЮЗНОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ (большевиков). КРАТКИЙ КУРС [60]
СЪЕЗДЫ ВСЕСОЮЗНОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ (большевиков). [72]
Владыки капиталистического мира [0]
Работы Ленина [418]
Биографии [13]
Будни Борьбы [51]
В Израиле [16]
В Мире [26]
Экономический кризис [6]
Главная » 2020 » Сентябрь » 27 » Памяти Юлиуса Фучика, настоящего коммуниста и антифашиста
11:00

Памяти Юлиуса Фучика, настоящего коммуниста и антифашиста

Памяти Юлиуса Фучика, настоящего коммуниста и антифашиста

Репортаж с петлёй на шее.

01:28:29

Сегодня снова фашисты рвутся к власти, льется кровь, горит земля.

Ю́лиус Фу́чик (чеш. Julius Fučík, 23 февраля 1903 — 8 сентября 1943) — чехословацкий журналист, литературный и театральный критик, публицист, член чехословацкой Коммунистической Партии.

Летом 1943 года Юлиус Фучик заключён в концлагерь в Германии, подвергнут пыткам и 8 сентября 1943 года казнён в печально известной берлинской тюрьме Плётцензее на гильотине.

Юлиус Фучик
Репортаж с петлей на шее


Аннотация



Сидеть, напряженно вытянувшись, уперев руки в колени и уставив неподвижный взгляд в пожелтевшую стену комнаты для подследственных во дворце Печека, – это далеко не самая удобная поза для размышлений. Но можно ли заставить мысль сидеть навытяжку?


Кто‑то когда‑то – теперь уж, пожалуй, и не узнать, когда и кто,– назвал комнату для подследственных во дворце Печека кинотеатром. Замечательное сравнение! Обширное помещение, шесть рядов длинных скамей, на скамьях – неподвижные люди, перед ними – голая стена, похожая на экран. Все киностудии мира не накрутили столько фильмов, сколько их спроецировали на эту стену глаза ожидавших нового допроса, новых мучений, смерти. Целые биографии и мельчайшие эпизоды, фильмы о матери, о жене, о детях, разоренном очаге, о погибшей жизни, фильмы о мужественном товарище и о предательстве, о том, кому ты передал последнюю листовку, о крови, которая прольется снова, о крепком рукопожатии, которое обязывает, – фильмы, полные ужаса и решимости, ненависти и любви, сомнения и надежды. Оставив жизнь позади, каждый здесь ежедневно умирает у себя на глазах, но не каждый рождается вновь.
Сотни раз видел я здесь фильм о себе, тысячи его деталей. Попробую рассказать о нем. Если же палач затянет петлю раньше, чем я закончу рассказ, останутся миллионы людей, которые допишут счастливый конец.


РЕПОРТАЖ С ПЕТЛЕЙ НА ШЕЕ

ДА,Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ БЫЛИ ЗАБЫТЫ
ТОВАРИЩИ, КОТОРЫЕ ПОГИБЛИ,
ЧЕСТНО И МУЖЕСТВЕННО СРАЖАЯСЬ НА ВОЛЕ
ИЛИ В ТЮРЬМЕ. И НЕ ХОЧУ ТАКЖЕ,
ЧТОБЫ ПОЗАБЫЛИ ТЕХ ИЗ ОСТАВШИХСЯ В ЖИВЫХ,
КТО СТОЛЬ ЖЕ ЧЕСТНО И МУЖЕСТВЕННО
ПОМОГАЛ НАМ В САМЫЕ ТЯЖЕЛЫЕ ЧАСЫ.


ГЛАВА I. ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА

Без пяти десять. Чудесный теплый весенний вечер 24 апреля 1942 года.
Я тороплюсь, насколько это возможно для почтенного, прихрамывающего господина, которого я изображаю, – тороплюсь, чтобы поспеть к Елинекам до того, как запрут подъезд на ночь. Там ждет меня мой «адъютант» Мирек. Я знаю, что на этот раз он не сообщит мне ничего важного, мне тоже нечего ему сказать, но не прийти на условленное свидание – значит вызвать переполох, а главное, мне не хочется доставлять напрасное беспокойство двум добрым душам, хозяевам квартиры.
Мне радушно предлагают чашку чаю. Мирек давно пришел, а с ним и супруги Фрид. Опять неосторожность.
– Товарищи, рад вас видеть, но не так, не всех сразу. Это прямая дорога в тюрьму и на смерть. Или соблюдайте правила конспирации, или бросайте работу, иначе вы подвергаете опасности себя и других. Поняли?
– Поняли.
– Что вы мне принесли?
– Майский номер «Руде право».
– Отлично. У тебя что, Мирек?
– Да ничего нового. Работа идет хорошо…
– Ладно. Всё. Увидимся после Первого мая. Я дам знать. И до свиданья!
– Еще чашечку чаю?
– Нет, нет, пани Елинкова, нас здесь слишком много.
– Ну одну чашечку, прошу вас!
Из чашки с горячим чаем поднимается пар Кто‑то звонит.
Сейчас, ночью? Кто бы это мог быть? Гости не из терпеливых. Колотят в дверь:
– Откройте! Полиция!
– К окнам, скорее! Спасайтесь! У меня револьвер, я прикрою ваше бегство.
Поздно! Подокнами гестаповцы, они целятся из револьверов в комнаты. Через сорванную с петель входную дверь гестаповцы врываются в кухню, потом в комнату. Один, два, три… девять человек. Они не видят меня, я стою в углу за распахнутой дверью, у них за спиной. Могу отсюда стрелять беспрепятственно. Но девять револьверов наведено на двух женщин и трех безоружных мужчин. Если я выстрелю, погибнут прежде всего они. Если застрелиться самому, они все равно станут жертвой поднявшейся стрельбы. Если я не буду стрелять, они посидят полгода или год до восстания, которое их освободит. Только Миреку и мне не спастись, нас будут мучить… От меня ничего не добьются, а от Мирека? Человек, который сражался в Испании, два года пробыл в концентрационном лагере во Франции и во время войны нелегально пробрался оттуда в Прагу, – нет, такой не подведет. У меня две секунды на размышление. Или, может быть, три?



Мой выстрел ничем не поможет, я лишь избавлюсь от пыток, но зато напрасно пожертвую жизнью четырех товарищей. Так? Да. Решено.
Я выхожу из укрытия.
– А‑а, еще один!
Удар по лицу. Таким ударом можно уложить на месте.
– Hande auf!
Второй удар. Третий.
Так я себе это и представлял.
Образцово прибранная квартира превращается в груду перевернутой мебели и осколков. Снова бьют кулаками.
– Марш!
Вталкивают в машину. На меня все время направлены револьверы. Дорогой начинается допрос:
– Ты кто такой?
– Учитель Горак.
– Врешь!
Я пожимаю плечами. Сиди смирно или застрелю!
– Стреляйте!
Вместо выстрела – удар кулаком.
Проезжаем мимо трамвая. Мне кажется, что вагон разукрашен белыми гирляндами. Свадебный трамвай сейчас, ночью? Должно быть, у меня начинается бред.
Дворец Печека. Я думал, что живым туда никогда не войду. А тут почти бегом на четвертый этаж. Ага, знаменитый отдел II‑А‑1 по борьбе с коммунизмом. Пожалуй, это даже любопытно.
Долговязый, тощий гестаповец, руководящий налетом, прячет револьвер в карман и ведет меня в свой кабинет. Угощает сигаретой.
– Ты кто?
– Учитель Горак.
– Врешь!
Часы на его руке показывают одиннадцать.
– Обыскать!
Начинается обыск. С меня срывают одежду.
– У него есть удостоверение личности.
– На чье имя?
– Учителя Горака.
– Проверить! Телефонный звонок.
– Ну конечно, не прописан! Удостоверение фальшивое. Кто тебе выдал его?
– Полицейское управление.
Удар палкой. Другой. Третий… Вести счет? Едва ли тебе, дружище, когда‑нибудь понадобится эта статистика.
Фамилия? Говори! Адрес? Говори. С кем встречался? Говори! Явки? Говори! Говори! Говори! Сотрем в порошок!
Сколько примерно ударов может выдержать здоровый человек?
По радио сигнал полуночи. Кафе закрываются, последние посетители расходятся по домам, влюбленные медлят у ворот и никак не могут расстаться. Долговязый, тощий гестаповец, весело улыбаясь, входит в помещение.
– Все в порядке… господин редактор!
Кто им сказал? Елинеки? Фриды? Но ведь они даже не знают моей фамилии.
– Видишь, нам все известно. Говори! Будь благоразумен.
Оригинальный словарь. Быть благоразумным – значит предать.
Я неблагоразумен.
– Связать его! И покажите ему!
Час. Тащатся последние трамваи, улицы опустели, радио желает спокойной ночи своим самым усердным слушателям.
– Кто еще, кроме тебя, в Центральном Комитете? Где ваши радиопередатчики? Типографии? Говори! Говори!
Теперь я могу более хладнокровно считать удары. Болят только искусанные губы, больше ничего я уже не ощущаю., – Разуть его!
В ступнях боль еще не притупилась. Это я чувствую.
Пять, шесть, семь… Кажется, что палка проникает до самого мозга.
Два часа. Прага спит, разве только где‑нибудь во сне заплачет ребенок и муж приласкает жену. – Говори! Говори!
Провожу языком по деснам, пытаюсь сосчитать, сколько зубов выбито. Никак не удается. Двенадцать, пятнадцать, семнадцать? Нет, это меня «допрашивают» столько гестаповцев. Некоторые, очевидно, уже устали. А смерть все еще медлит.
Три часа. С окраин в город пробирается утро. Зеленщики тянутся на рынки, дворники выходят подметать улицы. Видно, мне суждено прожить еще один день.
Приводят мою жену.
– Вы его знаете?
Глотаю кровь, чтобы она не видела… Собственно, это бесполезно, потому что кровь всюду, течет по лицу, каплет даже с кончиков пальцев.
– Вы его знаете?
– Нет, не знаю!
Сказала и даже взглядом не выдала ужаса. Милая! Сдержала слово – ни при каких обстоятельствах не узнавать меня, хотя теперь уже в этом мало смысла. Кто же все‑таки выдал меня?
Ее увели. Я простился с ней самым веселым взглядом, на какой только был способен. Вероятно, он был вовсе не весел. Не знаю.
Четыре часа. Светает? Или еще нет? Затемненные окна не дают ответа. А смерть все еще не приходит. Ускорить ее? Но как?
Я кого‑то ударил и свалился на пол. На меня набрасываются. Пинают ногами. Топчут мое тело. Да, так теперь все кончится быстро. Черный гестаповец хватает меня за бороду и самодовольно усмехается, показывая клок вырванных волос. Это действительно смешно. И боли я уже не чувствую никакой.
Пять часов, шесть, семь, десять, полдень. Рабочие идут на работу и с работы, дети идут в школу и из школы, в магазинах торгуют, дома готовят обед, вероятно, мама сейчас вспомнила обо мне, товарищи, наверно, уже знают о моем аресте и принимают меры предосторожности… на случай, если я заговорю… Нет, не бойтесь, не выдам, поверьте! И конец ведь уже близок. Всё как во сне, в тяжелом, лихорадочном сне. Сыплются удары, потом на меня льется вода, потом снова удары, и снова: «Говори, говори, говори!» А я все еще никак не могу умереть. Отец, мать, зачем вы родили меня таким сильным?
День кончается. Пять часов. Все уже устали. Бьют теперь изредка, с длинными паузами, больше по инерции.
И вдруг издалека, из какой‑то бесконечной дали, звучит тихий, ласкающий голос:
– Ег hat schon genug!
И вот я сижу. Мне кажется, что стол передо мной раскачивается, кто‑то дает мне пить, кто‑то предлагает сигарету, которую я не в силах удержать, кто‑то пробует натянуть мне на ноги башмаки и говорит, что они не налезают, потом меня наполовину ведут, наполовину несут по лестнице вниз, к автомобилю. Мы едем, кто‑то опять наводит на меня револьвер, мне смешно, мы опять проезжаем мимо трамвая, мимо свадебного трамвая, увитого гирляндами белых цветов, но, вероятно, все это только сон, только лихорадочный бред, агония или, может быть, сама смерть. Ведь умирать все‑таки тяжело, а я уже не чувствую никакой тяжести, вообще ничего; такая легкость, как у одуванчика, еще один вздох – и конец.
Конец? Нет, еще не конец, все еще нет. Я снова стою, да, да, стою один, без посторонней помощи, и прямо передо мной грязная желтая стена, обрызганная – чем? – кажется, кровью… Да, это кровь. Я поднимаю руку, пробую размазать кровь пальцем… получается… ну да, кровь, свежая, моя.
Кто‑то бьет меня сзади по голове и приказывает поднять руки и приседать; на третьем приседании я падаю…
Долговязый эсэсовец стоит надо мной и старается поднять меня пинками; напрасный труд; какая‑то женщина подает мне лекарство и спрашивает, что у меня болит, и тут мне кажется, что вся боль у меня в сердце.
– У тебя нет сердца, – говорит долговязый эсэсовец.
– Ну пока еще есть! – отвечаю я и чувствую внезапную гордость оттого, что у меня еще достаточно сил, чтобы заступиться за свое сердце.
И снова все исчезает: и стена, и женщина с лекарством, и долговязый эсэсовец…
Теперь передо мной открытая дверь в камеру. Толстый эсэсовец волочит меня внутрь, стаскивает с меня лохмотья рубашки, кладет на соломенный тюфяк, ощупывает мое опухшее тело и приказывает приложить компрессы.
– Посмотри‑ка, – говорит он другому и качает головой, – ну и мастера отделывать!
И снова издалека, из какой‑то бесконечной дали, я слышу тихий, ласкающий голос, несущий мне облегчение:
– До утра не доживет.
Без пяти минут десять. Чудесный теплый весенний вечер 25 апреля 1942 года.


Глава II. АГОНИЯ


… Когда в глазах померкнет свет
И дух покинет плоть…

Два человека, сложив руки, как на молитве, тяжелой, медленной поступью ходят под белыми сводами склепа и протяжными нестройными голосами поют грустную церковную песнь:

… Когда в глазах померкнет свет
И дух покинет плоть,
Туда, где мрака ночи нет,
Нас призовет господь…

Читать
полностью

Юлиус Фучик

Репортаж с петлей на шее



Категория: Анти-фа | Просмотров: 1418 | Добавил: kvistrel | Теги: коммунисты, антифа, война, фашизм, Фучик
Календарь Логин Счетчик Тэги
«  Сентябрь 2020  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930

Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0
наше кино кинозал история СССР Фильм литература политика Большевик буржуазная демократия война Великая Отечественная Война теория коммунизм Ленин - вождь работы Ленина Лекции Сталин СССР атеизм Ленин марксизм фашизм Социализм демократия история революций экономика советская культура кино классовая борьба красная армия классовая память Сталин вождь писатель боец Аркадий Гайдар учение о государстве научный коммунизм Ленинизм музыка мультик Карл Маркс Биография философия украина Союзмультфильм дети Коммунист Горький антикапитализм Гражданская война Энгельс наука США классовая война коммунисты для детей театр титаны революции Луначарский сатира песни молодежь комсомол профессиональные революционеры Пролетариат Великий Октябрь история Октября слом государственной машины история Великого Октября социал-демократия поэзия рабочая борьба деятельность вождя сказки партия пролетарская революция рабочий класс Фридрих Энгельс Мультфильм документальное кино Советское кино научный социализм приключения рабочее движение история антифа культура империализм исторический материализм капитализм россия История гражданской войны в СССР ВКП(б) Ленин вождь Политэкономия революция диктатура пролетариата декреты советской власти пролетарская культура Маяковский критика
Приветствую Вас Товарищ
2020